Во времена мечей и париков, и широкополых кафтанов с цветочными отворотами — когда джентльмены носили жабо и расшитые золотом жилеты из падуасуа и тафты — жил в Глостере один портной.

Он сидел у окна маленькой лавки на Уэстгейт-стрит, скрестив ноги на столе, с утра до темноты.
Весь день, пока не гас свет, он шил и кроил, вырезая куски из атласа, помпадура и люстрина; у тканей в те времена Портного из Глостера были странные названия, и стоили они очень дорого.

Но хотя он шил из прекрасного шёлка для своих соседей, сам он был очень, очень беден — маленький старик в очках, с измождённым лицом, старыми скрюченными пальцами и в поношенном костюме.

Он кроил кафтаны без остатка, в соответствии с узором на ткани; на столе оставались лишь совсем крошечные обрезки и лоскутки — «Слишком узкие полоски, ни на что не годные — разве что на жилеты для мышей», — говорил портной.

В один очень холодный день перед самым Рождеством портной начал шить кафтан — кафтан из вишнёвого рубчатого шёлка, расшитый анютиными глазками и розами, и кремовый атласный жилет, отделанный газом и зелёной шерстяной синелью, — для Мэра Глостера.
Портной работал и работал, и разговаривал сам с собой. Он отмерял шёлк, поворачивал его и так и эдак, и придавал ему форму своими ножницами; весь стол был завален вишнёвыми обрезками.
«Ширины совсем нет, и скроено по косой; ширины совсем нет; накидки для мышей и ленты для чепцов! Для мышей!» — говорил Портной из Глостера.
Когда снежинки закружились за маленькими оконными стёклами в свинцовых рамах и свет померк, портной закончил свою дневную работу; весь шёлк и атлас лежали на столе уже раскроенные.

Там было двенадцать деталей для кафтана и четыре детали для жилета; а ещё были клапаны для карманов, обшлага и пуговицы — всё по порядку. Для подкладки кафтана была приготовлена прекрасная жёлтая тафта, а для петель жилета — вишнёвый кручёный шёлк. И всё было готово к тому, чтобы сшить это утром, всё было отмерено и всего хватало — за исключением одного-единственного мотка вишнёвого кручёного шёлка.
Портной вышел из лавки в сумерках, так как он не ночевал там; он закрыл окно, запер дверь на замок и унёс ключ с собой. Ночью там не жил никто, кроме маленьких коричневых мышей, а они вбегают и выбегают без всяких ключей!
Ведь за деревянными панелями всех старых домов в Глостере есть маленькие мышиные лестницы и потайные люки; и мыши бегают из дома в дом по этим длинным узким переходам; они могут обежать весь город, не выходя на улицы.

Весь день, пока портной был на работе, Симпкин присматривал за домом; он тоже любил мышей, хотя и не давал им атласа на кафтаны!
«Мяу?» — сказал кот, когда портной открыл дверь.
«Мяу?»
Портной ответил: «Симпкин, мы наживём состояние, но я измотан до последней нитки. Возьми эти последние несколько монет, Симпкин, и возьми фарфоровый горшочек; купи хлеба на пенни, молока на пенни и сосисок на пенни. И о, Симпкин, на последний пенни купи мне один моток вишнёвого кручёного шёлка. Но не потеряй этот последний пенни, Симпкин, иначе я погиб и истаю, как тонкая бумага, потому что у меня БОЛЬШЕ НЕТ ШЁЛКА».
Тогда Симпкин снова сказал: «Мяу?» — взял грош и горшочек и ушёл в темноту.

Портной очень устал и начинал заболевать. Он сел у очага и заговорил сам с собой о том чудесном кафтане.
«Я наживу состояние — скроено по косой — Мэр Глостера женится в рождественское утро, и он заказал кафтан и расшитый жилет — подкладка из жёлтой тафты — и тафты хватает; обрезков осталось не больше, чем нужно на накидки для мышей...»
Тут портной вздрогнул; внезапно, прервав его, со стороны буфета на другой стороне кухни донеслось множество тихих звуков —
«Тип-тап, тип-тап, тип-тап-тип!»
«Что бы это могло быть?» — сказал Портной из Глостера, вскакивая со стула. Буфет был уставлен блюдами и горшочками, тарелками с ивовым узором, чашками и кружками.

Портной пересек кухню и замер у буфета, прислушиваясь и всматриваясь сквозь очки. Снова из-под чайной чашки донеслись эти забавные звуки —
«Тип-тап, тип-тап, тип-тап-тип!»
«Это очень странно», — сказал Портной из Глостера и поднял чайную чашку, которая стояла вверх дном.

Оттуда вышла маленькая живая мышка-дама и присела перед портным в реверансе! Затем она спрыгнула с буфета и скрылась за панелью стены.
Портной снова сел у огня, грея свои бедные озябшие руки и бормоча себе под нос —
«Жилет выкроен из персикового атласа — тамбурный шов и розовые бутоны из прекрасного шёлка-флосс. Мудро ли я поступил, доверив свои последние монеты Симпкину? Двадцать одна петля из вишнёвого кручёного шёлка!»
Но вдруг из буфета донеслись другие звуки:
«Тип-тап, тип-тап, тип-тап-тип!»
«Это просто необычайно!» — сказал Портной из Глостера и перевернул другую чайную чашку, стоявшую вверх дном.

Оттуда вышел маленький мышонок-джентльмен и поклонился портному!
И тут со всего буфета донёсся хор маленьких постукиваний, звучащих в унисон и отвечающих друг другу, словно жуки-точильщики в старой изъеденной червями оконной ставне —
«Тип-тап, тип-тап, тип-тап-тип!»
И из-под чашек, из-под мисок и тазов вышли другие мыши, их становилось всё больше; они спрыгивали с буфета и убегали за панель.

Портной сел, прижавшись к огню, причитая: «Двадцать одна петля из вишнёвого шёлка! Нужно закончить к полудню субботы, а сегодня вечер вторника. Правильно ли было выпускать этих мышей, несомненно, добычу Симпкина? Увы, я погиб, ведь у меня больше нет шёлка!»
Маленькие мышки снова вышли и слушали портного; они присматривались к выкройке того чудесного кафтана. Они шептались друг с другом о подкладке из тафты и о маленьких мышиных накидках.
А потом вдруг они все вместе убежали в проход за панелью, пища и перекликаясь друг с другом, перебегая из дома в дом; и ни одной мыши не осталось на кухне портного, когда Симпкин вернулся с горшочком молока!

Симпкин открыл дверь и ворвался внутрь с сердитым «Гр-р-мяу!, как раздосадованный кот: он ненавидел снег, а снег был у него в ушах и за шиворотом. Он поставил буханку и сосиски на буфет и принюхался.
«Симпкин», — сказал портной, — «где мой шёлк?»
Но Симпкин поставил горшочек с молоком на буфет и подозрительно посмотрел на чашки. Он хотел на ужин маленькую жирную мышку!
«Симпкин», — сказал портной, — «где мой ШЁЛК?»

Но Симпкин тайком спрятал маленький сверток в чайник, зашипел и зарычал на портного; и если бы Симпкин умел говорить, он бы спросил:
«Где моя МЫШЬ?»
«Увы, я погиб!» — сказал Портной из Глостера и печально пошёл спать.
Всю ту ночь Симпкин охотился и искал по всей кухне, заглядывая в шкафы и под панели, и в чайник, где он спрятал тот шёлк; но он так и не нашёл ни одной мыши!
Когда бы портной ни бормотал и ни разговаривал во сне, Симпкин отвечал: «Мяу-гр-р-ш-ш-ч!» и издавал странные ужасные звуки, как это делают коты по ночам.
Бедный старый портной был очень болен, его лихорадило, он метался и ворочался в своей кровати с пологом; и всё равно во сне он бормотал: «Больше нет шёлка! Больше нет шёлка!»
Весь тот день он проболел, и следующий день, и ещё один; и что же станет с вишнёвым кафтаном? В лавке портного на Уэстгейт-стрит расшитый шёлк и атлас лежали раскроенные на столе — двадцать одна петля — и кто же придёт их сшить, когда окно на засове, а дверь крепко заперта?

Но это не мешает маленьким коричневым мышкам; они вбегают и выбегают без всяких ключей во всех старых домах Глостера!

На улице рыночный люд пробирался сквозь снег, чтобы купить гусей и индеек и испечь рождественские пироги; но для Симпкина и бедного старого Портного из Глостера рождественского ужина не предвиделось.
Портной пролежал больной три дня и три ночи; и вот наступил Сочельник, была глубокая ночь. Луна поднялась над крышами и трубами и заглянула через ворота в Колледж-Корт. В окнах не было света, в домах не было слышно ни звука; весь город Глостер крепко спал под снегом.
А Симпкин всё хотел своих мышей и мяукал, стоя у кровати с пологом.

Но в старой сказке говорится, что все звери могут говорить в ночь между Сочельником и рождественским утром (хотя очень немногие люди могут их услышать или понять, что они говорят).
Когда часы на соборе пробили двенадцать, раздался ответ — словно эхо курантов — и Симпкин услышал его, вышел из двери портного и побрёл по снегу.
Со всех крыш, фронтонов и старых деревянных домов Глостера доносились тысячи весёлых голосов, поющих старые рождественские стихи — все старые песни, о которых я когда-либо слышал, и некоторые, которых я не знаю, вроде колоколов Уиттингтона.

Первыми и громче всех закричали петухи:
«Хозяйка, вставай, пеки пироги!»
«О, дилли, дилли, дилли!» — вздохнул Симпкин.
А в одной мансарде послышались огни и звуки танцев, и коты пришли с другой стороны улицы.
«Хей, диддл, диддл, кошка и скрипка! Все коты Глостера здесь — кроме меня», — сказал Симпкин.
Под деревянными карнизами скворцы и воробьи пели о рождественских пирогах; галки проснулись в башне собора; и хотя была середина ночи, пели дрозды и малиновки; воздух был полон щебечущих мелодий.

Но всё это было довольно обидно для бедного голодного Симпкина!
Особенно его раздражали чьи-то тонкие пронзительные голоса из-за деревянной решётки. Я думаю, это были летучие мыши, потому что у них всегда очень тонкие голоса — особенно в сильный мороз, когда они разговаривают во сне, как Портной из Глостера.
Они говорили что-то таинственное, что звучало как:
«Бзз, — сказала синяя муха, — жжж, — сказала пчела,
Бзз и жжж они кричат, и мы тоже!»
И Симпкин ушёл, отряхивая уши, как будто у него в голове жужжала пчела.

Из лавки портного на Уэстгейт-стрит лился свет; и когда Симпкин подкрался, чтобы заглянуть в окно, оно было полно свечей. Слышался щелчок ножниц и треск нити; и маленькие мышиные голоса громко и весело пели:
«Двадцать четыре портных
Пошли ловить улитку,
Самый храбрый из них
Не смел коснуться её хвоста,
Она выставила рожки,
Как маленькая корова кайло,
Бегите, портные, бегите! А не то она вас всех сейчас схватит!»
Затем без паузы мышиные голоса зазвучали снова:
«Просейте овсянку моей госпожи,
Смелите муку моей госпожи,
Положите её в каштан,
Дайте ей постоять час...»

«Мяу! Мяу!» — прервал их Симпкин и поскрёбся в дверь. Но ключ был под подушкой портного, он не мог войти.
Маленькие мышки только рассмеялись и завели другую песню:
«Три мышки сели прясть,
Кошка мимо шла и заглянула.
Что вы делаете, мои славные маленькие человечки?
Шьём кафтаны для джентльменов.
Можно мне войти и отрезать ваши ниточки?
О нет, мисс Кошка, вы откусите нам головы!»
«Мяу! Мяу!» — закричал Симпкин. «Хей диддл динкетти?» — ответили мышки:
«Хей диддл динкетти, поппетти пет!
Лондонские купцы носят алый цвет;
Шёлк на воротнике, золото на кайме,
Так весело маршируют купцы!»

Они щелкали напёрстками, отбивая такт, но ни одна из песен не понравилась Симпкину; он принюхивался и мяукал у двери лавки.
«А потом я купил
Горшочек и попкин,
Слипкин и слопкин,
И всё за один пенни —
И на кухонном буфете!» — добавили грубые маленькие мышки.
«Мяу! Скреб-скреб!» — засуетился Симпкин на подоконнике; в то время как мышки внутри вскочили на ноги и все разом закричали тонкими щебечущими голосами: «Больше нет шёлка! Больше нет шёлка!» И они закрыли оконные ставни, оставив Симпкина снаружи.
Но всё равно сквозь щели в ставнях он слышал щелканье напёрстков и мышиные голоса, поющие:
«Больше нет шёлка! Больше нет шёлка!»

Симпкин ушёл от лавки и пошёл домой, раздумывая. Он застал бедного старого портного уже без лихорадки, мирно спящим.
Тогда Симпкин на цыпочках подошёл и вынул из чайника маленький сверток шёлка, и посмотрел на него при лунном свете; и ему стало очень стыдно за свою скверность по сравнению с теми добрыми мышками!
Когда портной проснулся утром, первое, что он увидел на лоскутном одеяле, был моток вишнёвого кручёного шёлка, а рядом с кроватью стоял раскаявшийся Симпкин!

«Увы, я измотан до последней нитки», — сказал Портной из Глостера, — «но у меня есть мой шёлк!»
Солнце сияло на снегу, когда портной встал, оделся и вышел на улицу, а Симпкин бежал впереди него.
Скворцы свистели на трубах, пели дрозды и малиновки — но они издавали свои обычные звуки, а не те слова, что пели ночью.
«Увы», — сказал портной, — «у меня есть шёлк, но сил — и времени — хватит лишь на то, чтобы сделать одну-единственную петлю; ведь сегодня рождественское утро! Мэр Глостера женится к полудню — а где же его вишнёвый кафтан?»
Он отпер дверь маленькой лавки на Уэстгейт-стрит, и Симпкин вбежал внутрь, как кот, который чего-то ждёт.
Но там никого не было! Ни одной маленькой коричневой мышки!
Полы были чисто подметены; обрывки ниток и маленькие шёлковые лоскутки были прибраны и исчезли с пола.

Но на столе — о радость! портной вскрикнул — там, где он оставил просто куски шёлка, лежал самый прекрасный кафтан и расшитый атласный жилет, которые когда-либо носил Мэр Глостера.

На отворотах кафтана были розы и анютины глазки; а жилет был расшит маками и васильками.
Всё было закончено, кроме одной-единственной вишнёвой петли, и там, где этой петли не хватало, был приколот клочок бумаги с такими словами, написанными крошечным-прекрошечным почерком:
БОЛЬШЕ НЕТ ШЁЛКА
И с тех пор началась удача Портного из Глостера; он стал весьма дородным и весьма богатым.

Он шил самые чудесные жилеты для всех богатых купцов Глостера и для всех знатных джентльменов округи.
Никогда не видели таких жабо или таких расшитых обшлагов и отворотов! Но его петли были величайшим триумфом из всего.
Стежки на тех петлях были такими аккуратными — такими аккуратными — я удивляюсь, как их мог прошить старик в очках, со скрюченными старыми пальцами и портновским напёрстком.
Стежки на тех петлях были такими маленькими — такими маленькими — они выглядели так, будто их сделали маленькие мышки!